Лучшие книги про тюрьму и зону. Истории заключенных колонии строгого режима (9 фото) Читать рассказы про зону

Не спалось. А спать надо, скоро рассвет, а за ним трудный рабочий день в цеху. Но сон не идет, хаос мыслей мешает успокоиться душе, умоляющей об отдыхе. Все кружат и кружат перед глазами строчки ее письма. Короткого и равнодушного.
Почему она предала?... Она! Та, что была царицей, богиней, а я рабом подле нее! Верным псом у ее ног. Как случилось, что я стал для нее лишь интрижкой, служебным романом? Как так оказалось, что для нее это норма, что не я первый и не я последний? Ведь я видел, ее глаза были полны искренности и любви! Как могла она принадлежать мне, отдаваться без остатка, а потом так легко забыть об этом?!

Она стала для меня всем. Она стала для меня спасением от ужасающей реальности. Островком покоя, лучком света в мрачном царстве замкнутого пространства. Отдушиной среди людской жестокости, где каждый день сталкиваешься с самыми низменными человеческими желаниями и потребностями. И она же стала моей погибелью.

Старше меня на десять лет, внешне она была хрупкой и изящной. Длинные русые волосы до пояса ниспадали струящейся волной, отливая на солнце медью с золотыми искрами. А глаза... О, эти глаза! Они меняли свой цвет, от серебристого до глубокого зеленого, в зависимости от настроения. Правда самым глубоким и насыщенным зеленым они наполнялись только в мгновения страсти, когда она уже не сознавала себя, погруженная в водоворот ощущений. Такими ее глаза были только для меня!

Но прежде чем я смог узнать, какими бывают ее глаза, мне пришлось пройти долгий путь.

Когда меня арестовали, мне только-только исполнилось 19 лет. Я был молод и горяч. Верил в светлое будущее и был преисполнен понятиями чести и благородства. Что и довело меня в итоге до тюрьмы. Опуская печальные подробности, скажу только, что дали мне 7 лет колонии строго режима за убийство. Заступился за девушку, то ли я силы не рассчитал, то ли терпила хлюпиком оказался, но кони он двинул, зараза. Девушка эта даже приезжала ко мне потом, да верности ее только на пару лет и хватило. Вся любовь прошла сразу после приговора, когда она услышала, сколько мне еще куковать в этих стенах. Горевал я недолго, но обиду запомнил, и доверять женскому полу перестал окончательно. Хотя понимал, что иначе и не могло быть, я не то что обязать или заставить, даже просить ее не стал бы дожидаться меня. Времена декабристок давно прошли, а идти на подобные жертвы нынче не в моде.

После приговора из тюрьмы меня сразу же этапировали на зону.
Тут-то я и познал всю тяжесть ответственности за совершенное преступление.

Работа была не просто тяжелой, адской, на пределе возможностей. Наша бригада работала с утра и до вечера, с небольшим перерывом на обед. В мире современных технологий, оборудование в цехе казалось доисторическим, будто специально, чтобы усложнить нам и без того не лёгкое существование. Даже механизированным это производство назвать было нельзя, в основном использовался ручной труд. Самый молодой станок был 1957-го года выпуска. Весь день, стоя около него, мы собирали аккумуляторы для автомобилей, каждый весом 25,30 кг, а дневная норма была сто штук, по десять штук с каждого члена бригады. Собрал, потащил на склад, пошел собирать следующий. Работа эта была еще и очень вредной, потому что приходилось весь день дышать свинцом и серной кислотой. Наказание своё мы здесь отбывали по полной. Ежедневно кляня ненавистные аккумуляторы и эту дыру, в которую забросила нас судьба.

Дни были однообразны до отупения. Все движения тела и разума доведены до автоматизма. Мозг атрофировался в атмосфере полного отсутствия потребности думать и развиваться. Единственным праздником здесь были свидания с родными, да еще разнообразие вносило получение передач и день закупок в магазине. Это немного встряхивало от оцепенения и равнодушия относительно своего будущего. И помогало вспомнить, что срок заключения когда-нибудь кончится.
И в какой-то такой вот момент, что-то словно включилось внутри, но по возвращении в барак, так и не выключилось, как всегда бывало раньше.

Я видел ее неоднократно, когда в очереди таких же как я, стоял за такими бесценными товарами, как чай и сигареты. Здесь это было валютой, на которую можно было купить все, даже жизнь. Я был таким же, как и все, с пустыми глазами, черными как туннели. Единственно, может, немного более хорош собой - статный блондин с голубыми глазами в обрамлении длинных пушистых ресниц. Но жизнь в колонии потрепала мой облик, а взгляд потускнел, я стал выглядеть гораздо старше своих лет. И глядя мимо меня, когда подходила моя очередь, она так же как и всем говорила: «Что милый?». Таким многообещающим тоном, словно заигрывая. Но я знал, что это лишь издевка. Я не раз видел, как она высокомерно отшивала особо впечатлительных, указывая им место, и унижала объяснением того, кто они здесь и что, всем своим видом показывая, что они - грязь под ее ногами. А она была Продавщицей. Для зека человек весьма ценный, с которым хорошие отношения были необходимы позарез. Потому что через нее можно было затянуть с воли запрещенные товары, например, продукты - мясо, кура, яйца и т.д, в том числе и алкоголь, вещи, обувь, технику не большую, такую как телефон, плеер или радио. Хотя за все это она брала только наличкой, которая тоже была под запретом, но проникала с воли через адвокатов или родственников, которые приезжали на длительные свидания.
В магазин мы могли ходить только в отрядные дни, один раз в месяц по определенным числам. Подразумевалось, что денег у нас на руках быть не может, что родственники, в соответствии со своими возможностями, только через администрацию переводят определенную сумму, которая и хранится на личном счете заключенного. Мы называли номер своего счета, и она смотрела, есть ли что-то на счету и сколько, и говорила на какую сумму можно отовариться. Каждого она обязательно обсчитывала, а если еще и не приглянулся чем-то, так сладким голосом просила и ей что-нибудь купить к чаю. И ведь не откажешь! Бывало, что на счету и не было ничего, и тогда она безразлично сообщала об этом. Хотя случались и исключения, если за день народу проходило слишком много или если попадался такой персонаж, который приходил и доставал, заранее зная, что у него ничего нет и быть не может. Тогда могла и послать, да еще и закрыться минут на сорок, заставляя оставшихся томиться в ожидании. Стерва, одним словом.
А чтобы не было столпотворения внутри магазина, или чтобы выставить особенно нахальных, при магазине был дневальный. Такой же зек, как и все остальные, но на хлебной, козырной работе. В его обязанности по магазину также входила погрузка-разгрузка и уборка.
И вот однажды я и добился перевода на столь престижную должность. Это оказалось очень непросто, я ждал этого два года, заплатил кому надо весьма кругленькую сумму, но все равно пришлось ждать, когда предыдущий парнишка уйдет по звонку. Но я готов был ждать и дольше, уж слишком сладко для меня было это место. И не только за не пыльную работу, которая многим казалась раем, после производственных цехов. Но и за то, что это позволило мне быть рядом с ней.

Мне уже не вспомнить когда именно все началось, но однажды я вдруг осознал, что живу с этим уже давно. Что стремление быть рядом с ней руководит моими поступками, что у меня есть, наконец, цель, повод чего-то желать, о чем-то думать и мечтать. Помимо освобождения, конечно. Это событие происходило независимо от моих усилий. А тут такая цель, которая заставляла меня действовать, двигаться по четко заданному себе самим направлению. Мне была как воздух необходима возможность уединиться с ней на законных основаниях. Чтобы рассказать ей все, что происходит в моей душе.
На тот момент я уже отсидел две трети своего срока и собирался на УДО. Но мысли о ней занимали все мое сознание, а ее образ затмевал даже приближающийся момент встречи с долгожданной свободой.

И наконец, настал мой первый рабочий день при магазине.
Сердце бешено стучало, готовое выпрыгнуть из груди. Я так боялся, что чем-то не угожу ей, и она уволит меня, поэтому старался изо всех сил. Но всё прошло хорошо, она даже посмотрела на меня, обратила внимание.
Конечно, первое время я никак не действовал, не показывал своих чувств, а только лишь выполнял ее поручения. Часто задерживался допоздна, вместо того, чтобы пойти отдыхать на барак после дневной проверки, которой оканчивался мой рабочий день, и помогал ей с той работой, что уже не входила в мои обязанности.
Но я готов был каждую секунду быть рядом с ней. Я сходил с ума от ее близости, когда она проходила мимо, обволакивая меня своим запахом. От смеси ее духов и женского, только ей присущего аромата, голова кружилась невероятно. А если мы иногда сталкивались, в коридоре или дверном проеме, и она задевала мою руку, то меня словно током пронзало это прикосновение. Что я чувствовал, как ее хотел и каких усилий мне стоило сдерживать себя, может представить себе только человек, не имевший женщины более пяти лет. А она словно нарочно дразнила и заводила меня. А потом с любопытством смотрела на мои мучения. А я по ночам в бараке долго ворочался и не мог уснуть, все еще ощущая ее аромат и вспоминая искорки любопытных дразнящих глаз.

Она, конечно, не сразу стала благосклонно относиться ко мне. Понимая, что ради этого места я готов на многое, сама часто загружала меня своей работой, а видя мою покладистость, привыкла к этому настолько, что уже воспринимала это как мою обязанность. Я делал за нее почти все, писал докладные, накладные, принимал заказы, пересчитывал, учитывал и т.д. Работы в магазине было достаточно. При этом она не делала уже почти ничего. Только свысока поглядывала на меня заинтересованным взглядом. Стала часто уходить пораньше.
Пока однажды неожиданно не нагрянуло начальство, в тот момент когда рабочий день еще не закончился, а она уже собралась домой и выходила из магазина. У нее потребовали объяснений, а она, как ни в чем ни бывало, перевела все стрелки на меня и даже стала наезжать не по делу. За что я ей и выписал сто в гору, прямо при руководстве. Меня тогда чуть не уволили из-за нее. Но так как была не права она, оба отделались легким замечанием.
После этого случая, она перестала язвить, подначивать меня и указывать мое место, напоминая мне, кто я и кто она, и какие полномочия имеет, как делала это с другими. И если нагружала меня своей работой, то уже по-человечески нормально просила помочь. А я и не отказывался, мне было в радость быть рядом, быть ей полезным.
Ну, а чем больше мы проводили времени вместе, тем больше узнавали друг друга. Она оказалась очень любопытной, много расспрашивала обо мне, моей семье, за что сижу, сколько, есть ли кто у меня. Я много ей рассказывал о судьбах людей, с которыми столкнулся в тюрьме и на зоне. Здесь было много любопытных персонажей, с удивительными историями. Только чувства свои от нее я по-прежнему скрывал.
В особенно трудные дни, она в благодарность за работу угощала меня чаем с чем-нибудь запрещенным. В ее подсобке было по-домашнему тепло и уютно. В конце концов, некий барьер исчез и пошли разговоры более доверительные. Я стал ненавязчиво ухаживать за ней, то букетик на территории нарву, то искусную поделку притащу от местных умельцев. Она всегда по-детски радовалась каждому моему подарку. Мы сближались стремительно. Нас тянуло друг к другу непреодолимо. Но мне было страшно сделать что-нибудь не так. Спугнуть ее своей настойчивостью. Я никак не мог понять, как она воспримет однозначность моих ухаживаний. А вдруг жаловаться побежит? А там тогда увольнение стопроцентное, а это лишение всех привилегий, которыми отличается работа дневального. Вплоть до того, что накроется УДО. А если она не побежит к начальству, но и не пойдет мне навстречу, то это может стать потом средством банального шантажа, а на такой крючок цепляться мне совсем не хотелось. И я ждал. Ждал какого-то сигнала от нее, что она не против. Ждал момента, чтобы открыться ей. Но случай представился не скоро.

Все случилось в День ее рождения. Я еще с утра подарил ей подарок - большой ларец из дерева с затейливым узором, а с внутренней стороны крышки ее имя и несколько красивых слов. А она предложила вечером, как всегда попить чаю. Но когда я закончил все дела и зашел в подсобку, то просто обомлел. Меленький столик ломился от разных вкусностей, но украшением его была бутылка домашнего сочинского вина. Она была так радушна, что я даже растерялся и оробел от такой щедрости. Но после пары бокалов напряжение начало спадать, и мы весело общались под динамичные звуки современных ритмов, звучащих из динамиков маленького радиоприемника. Потом мы сменили радиоволну, и маленькое помещение наполнилось приятной лирической музыкой. Коварный южный напиток оказался не таким уж безобидным. И я, наконец, решился. Я пригласил ее потанцевать.
Ее ладонь оказалась мягкой и прохладной. Пальцы такие нежные, что мне страшно было держать в своей большой огрубевшей ладони ее хрупкую руку. Она прижималась ко мне всем своим трепетным телом, и мне так хотелось прикоснуться губами к шее за ушком, вдыхая запах ее волос. Она чувствовала, что я возбужден ее близостью, и все понимала. А заглянув в ее глаза, я сразу тоже все понял. Она не оттолкнет меня. Она сама хочет стать мне ближе. И ей приятны мои объятья.
Вот тут меня и прорвало. Я говорил ей о любви, о том, как давно я хотел это ей сказать, как она прекрасна и что значит для меня. Я хотел быть как можно нежнее, срываться на нее голодным зверем было не в моих правилах. И я знал, что у меня хватит на это выдержки и терпения, ведь я уже был уверен, что все у нас получится. И торопиться нам ни к чему. Я не боялся, что вдруг кто-то войдет. Я знал, что она уверена в том, когда можно это позволить, иначе ничего бы не было, даже попыток.
Я стал гладить ее везде и целовать все доступные места, я наслаждался этим долгожданным моментом. Длинные волосы шелковой волной окутывали ее фигуру, потрясающе мягкие. Сначала только через одежду изучил каждый изгиб ее тела. А потом медленно, очень медленно стал снимать с нее узкое платье, чтобы познать все самые недоступные места ее прекрасного тела. А оно билось и трепетало в моих руках пойманной птицей. Как восхитительна она была, как откровенно беззащитна и открыта в момент близости. Она отдавалась мне с такой страстью, будто это у нее не было мужчины много лет. Впоследствии я заметил, что она всегда была такой. Ощущения захлестывали ее с головой, до беспамятства. Ее сбивчивое дыхание и стоны заводили меня ещё сильнее, но я длил ее удовольствие, не торопясь кончить. Я был на седьмом небе от счастья, несколько раз чувствуя сокращения ее мышц. Она кончала много, бурно и неистово. А после активных действий я ещё долго нежил ее в своих объятьях. Гладил бархатистую кожу, излучающую тепло, ставшее таким родным. Зарывался в душистые волосы. Наслаждался созерцанием обнаженного тела и никак не мог наглядеться. Такой женщины ни до, ни после нее я больше не встречал.
С этих пор казенные стены лагерного магазина стали моим личным крошечным раем.
Со мной ее стервозность улетучивалась напрочь, да и с другими она стала спокойнее и многое пропускала мимо ушей, зная, что ожидает ее вечером. Она оказалась очень нежной и ласковой любовницей... Любимой! Ее возраст и жизненный опыт были скорее подспорьем, чем помехой. Она была в самом расцвете женственности и красоты. И уже осознавала своё право на смелость в интимных отношениях. Скромностью в постели она не отличалась. Каждый раз с улыбкой вспоминаю ее эротические фантазии и придумки. По темпераменту мы походили друг другу идеально. И не было для нас ничего недоступного в те мгновения, когда весь мир сосредотачивался на чувственных ласках и ограничивался только размерами маленького диванчика в подсобке.

Наши отношения продолжались несколько месяцев. До тех пор пока каким-то образом всё не открылось. Кто позавидовал нашей любви и заложил нас, я так и не смог выяснить кто. Хотя может и к лучшему, а то убил бы, гада. Ладно я, лишился УДО и был переведен обратно, на работу в свою бригаду. За подобное злостное нарушение, иметь отношения с сотрудницей, это я еще легко отделался. Она выгородила меня перед начальством. Но она... Ей-то это за что!
Уволилась она не сразу, всё ходила к начальнику и попросила дать длительную свиданку, но не разрешили, только если она уволится. Перед ней стоял выбор – остаться на работе, но больше не видеть меня никогда, или увольнение, потому что любимый среди спец.контингента, а это строжайше запрещено, и она не имеет права работать в этой колонии.
Мне запретили посещать магазин, я видел ее только издалека... как печальна она была! Я чувствовал, как она терзается.

И наконец, настал день ее увольнения. Каким-то образом ей удалось договориться о краткосрочном свидании именно в этот свой последний день. Когда мы встретились, радость была ошеломительной. Мы почти ничего не сказали друг другу, только вначале она пыталась мне объяснить и оправдаться, что она никому ничего не говорила. Она, глупышка, решила, что я мог подумать на нее! А я осыпал поцелуями ее лицо, ее заплаканные глаза...
Это была наша последняя встреча. Почему-то в тот момент мы оба чувствовали это, и спешили хоть немного насладиться дыханием друг друга, взглядами и прикосновениями. Успеть прошептать в последний раз слова любви и преданности. И запомнить этот шепот, сохранить его в потаенных уголках своих сердец. Три часа объятий пролетели как один миг. И она упорхнула из них с обещанием скорой встречи и долгих свиданий.

А потом прошел слух, что она устроилась в магазин на другую зону, и там закрутила роман с начальником колонии. Но я не мог, не хотел в это верить. Это не о ней, это о ком-то другом. Потому что такого просто не могло быть никогда! И я ждал ее.
До тех пор пока не получил от нее письмо... Оно потрясло меня. Перевернуло весь мой мир. И разрушило его до основания. Она была для меня всем. Она была для меня спасением. Она стала моей погибелью...

Сигнал к построению оторвал меня от воспоминаний. Но мысли о письме продолжали преследовать воспаленный мозг. Ни объяснений, ни оправданий. Лишь три последних слова НЕ ЖДИ МЕНЯ...

Март 2014г.

Рецензии

я тебе в е-мале написал о своей специальности, поэтому ты понимаешь, что мне сложно читать без оглядки на свой опыт:)
слог - красивый, читается легко, эмоции вызывает разные, противоречивые, но - вызывает:) и в основном минорные и позитивые....
те кто будет тебя читать - уверен, что им понравится....
мне в целом понравилось...
такой трогательный жеский рассказик о мужской любви...

Несмотря на все страшные рассказы, бытующие среди обывателей, к интеллигентам на зоне отношение нормальное. С ними охотно общаются и блатные, которым тоже иногда требуется нормальный человеческий базар. Если вести себя грамотно, наладить общение с сокамерниками можно. Впрочем, интеллигент интеллигенту рознь. У некоторых от стресса, связанного с арестом и заключением, крышу сносит напрочь. И тогда возможны различные истории, соединяющие в себе элементы комедии и трагедии, совсем как у Шекспира.

ТЕЛЕМАСТЕР

— Петрович, починишь телевизор? – спрашивал у заключённого некий офицер из персонала тюрьмы.
— Отчего ж не починить, приносите, — отвечал заключённый.
— Спасибо тебе, Петрович, за ремонт, — звучало в зоне через несколько дней. – Дай Бог тебе на волю поскорей выйти, — такие слова чаще всего и служат платой за какую-то работу заключённого.
И бывает, что умельцам даже отдельную камеру выделяют под мастерскую…
Но слаб, слаб духом человек…. И стали служащие замечать блестящие глазки Петровича, и ни с чем несравнимый запашок перегара от него чуяли. А обыск в его отдельных апартаментах ничего не давал. Сам он из камеры никуда не выходил, выполняя очередной срочный заказ. А вечером был, мягко говоря, навеселе.
— Петрович, лучше сам прекрати, — увещевали его тюремщики, но тот только ухмылялся в ответ.
Если человек в тюрьме делает что-то запрещённое, и никто не может его поймать, то такие люди становятся очень уважаемыми в зоне. Всем заключённым хочется поиздеваться над охраной. Это один из видов развлечения в тюрьме.
Но опять же, сколь верёвочка не вейся…. В один прекрасный день в камеру к телемастеру Петровичу вошли с очередной проверкой. А у того, как всегда, всё в порядке, и нет ни претензий, ни замечаний. И тут… оно и случилось! Лишь только собралась, было, комиссия камеру покинуть, как раздался …выстрел!!!
Это был характерный звук: «Ба-бах!», который несомненно узнали и поняли все присутствующие, потому что сразу характерно запахло сивухой. Оказалось, что бражку заводил Петрович в одном из …кинескопов, десяток которых имелись у него в камере.
— И где ты только дрожжи берёшь, Петрович, — усмехаясь, спросил начальник тюрьмы.
— Сами заводятся, — отвечал Петрович. – Ну…, гражданин начальник, раз уж нашли, дайте хоть кружечку отведать напоследок.
— Нет, Петрович. Ты же сам знаешь, что не положено, — отвечали ему.
— Знать-то знаю, — усмехался тот в ответ. – Но думаю, что я ещё чего-нибудь придумаю.
— Где дрожжи-то берёшь, расскажешь?
— Нет, не моя это тайна.

А тайна эта — стара, как мир. Любой выпивоха, в любой русской деревне знает, что сырые дрожжи можно сделать из обычного хлеба. Надо лишь слегка смочить хлебный мякиш, сунуть его в кастрюльку, которую поставить в тёплое место. Через недельку – дрожжи готовы.
Голь на выдумки хитра, – гласит поговорка. Но русская голь – вдесятеро хитрее…

УМОВ ПАЛАТА…

Старые заключённые даже не злятся, когда начальники найдут некие тайные дела их рук. Пожилых зеков не раздражает, что какая-то их тайна стала известна начальству. Они говорят, что найдут другой выход.
Было однажды раскрыто такое дело. Спирт «Рояль» доставлялся в тюрьму внутри …тела заключённого, который шёл сам, на своих двоих. И до сих пор никто не знает, как долго это продолжалось. Дело было так…
— Хмырь, — говорил один зек другому. – У меня день рождения скоро. Вмазать бы чего…, — щёлкнул он себе по кадыку.
— Не боись, братан. Добудем. Сегодня уже курьер доставит продукт. Я тут давно один канал настроить пытаюсь. Если получится, озолотиться можно.
— Как!? Какой канал? Расскажи!
— Ты поперёк батьки в пекло-то не лезь, — оборвал его собеседник. – Курьер с грузом сегодня путь испробовать должен.
Лиц, кто хорошо зарекомендовал себя, не допуская нарушений, а так же тех, кому недолго уже оставалось сидеть, отпускают иногда без конвоя, чтобы сделать какую-то работу недалеко за пределами зоны. Они и могли пронести в зону спирт. Дело, конечно, связано с определённым риском, но кто не рискует, тот не пьёт шампанское.
— Ну что, Шайтан, принёс? – спрашивал Хмырь собеседника вечером на перекуре.
— Принёс, — звучало в ответ. – Слить бы надо.
— Сейчас в камеру войдём, и…, — ответил Шайтан.
В камере они быстро, поставив на стрёму человека, выставили на пол чисто вымытое и заранее приготовленное ведро. Потом двое зеков подняли Шайтана за ноги и повесили его над ведром вниз головой. Вся камера следила за процедурой, боясь нарушить процесс каким-то неосторожным звуком. А изо рта Шайтана вдруг полилось что-то белое и прозрачное, распространяя по камере острый запах спиртного.
— Вот это да! – пронёсся по койкам восхищённый шёпот. – Как же он сам-то? Ведь не пьяный совсем…, – раздавалось удивление.
А главные лица данного спектакля молча отошли в уголок, вытащили что-то изо рта курьера и спрятали в карман. Принесённый продукт они предварительно слили аккуратно в новые полиэтиленовые пакеты и спрятали их по тумбочкам.
— Ну, вот теперь и день рождения твой отметим, — осклабился Хмырь.
— Н-н-да, кореш, век не забуду. Когда?
— После отбоя, понятно.
И вечером, когда все уже улеглись, несколько человек устроили в углу камеры праздник. А наутро от них так несло перегаром, что это было замечено практически всем руководством. Обыск в камере ничего не дал, как и личный досмотр провинившихся.
— Установите контроль за пропуском расконвоированных лиц. Это наверняка кто-то из них пошустрил, — такое было дано указание всему персоналу зоны.
Но ни на следующий день, ни впоследствии канал доставки спиртного в зону так и не удалось выявить. И в последствии частенько обнаруживали пьяных, но где и как они добывали выпивку — не удавалось установить.
И тут проявился случай, подтверждая русскую поговорку: сколь верёвочке не вейся….
— Эй, братела, садись, подвезу, — прозвучал голос водителя- заключённого, ехавшего в зону под конец рабочего дня.
И Шайтан не пошёл пешком, как он делал это всегда, а сел в кабину. Ехали весело, болтали, трепали обычные лагерные новости…. И тут машину тряхнуло на ухабе…. И толчок-то был обычный, ничего страшного не предвещающий, но…. Водитель увидел, как у Шайтана расширились зрачки, позеленело лицо….
— Эй! Что с тобой?! – заорал водитель.
Но Шайтану было уже далеко всё равно. Он уже переходил в страну вечной охоты. В последний момент он догадался, ЧТО произошло, но дурман действовал так быстро, что даже рассказать собеседнику Шайтан ничего не успел.
Впоследствии комиссией было установлено….
Курьер проглатывал в свой желудок обычный надувной шарик или нечто подобное. Горловина шарика заранее ниткой крепилась к любому нижнему зубу. Далее через трубочку, в находящийся уже в желудке шарик, заливался 96- градусный продукт. Человек проходил в зону через КПП, пронося у сердца два литра чистого спирта, что соответствовало примерно пятнадцати пол-литровым бутылкам водки. Один такой почтальон, доставив посылку адресату, на сутки устраивал в многолюдной камере праздник.

Такой вот выход нашли заключённые. Очень многое значит выпивка в зоне. И нет числа случаям изобретательности, которую показывают люди, сидящие в тюрьме.
Например, один умелец мог вручную делать зажигалки в виде пистолета Макарова.

Все в администрации это знали, и в конце концов, перестали обращать внимания на его стволы. Умелец немедленно этим воспользовался. Его кустарный мини заводик тут же выпустил настоящий пистолет. И только патроны к нему генеральный директор раздобыть не успел. По пьяному делу сам разболтал о пистолете корешу, и….
Многое значит – выпивка в зоне. Был и такой случай….

КРЫСА

— Товарищ капитан, в ПКТ пьяный, — доложил часовой.
ПКТ – помещение камерного типа, которое раньше называлось БУР, что означало – барак усиленного режима. По сути своей, это тюрьма в тюрьме, куда заключённые попадают за какие-то провинности. Условия там ещё более жёсткие, чем снаружи.
И вот, там был замечен нетрезвый человек. А этого просто в принципе не могло быть, тем более в ПКТ.
— Он обкуренный, — дал заключение медик.
— Простите, Владилен Васильевич, но в ПКТ он не мог обкуриться. Туда невозможно доставить наркотик, возразил начальник тюрьмы.
— Это, коллега, уже по вашей части, — ответил врач. – Но со стороны медицины сомнений в заключении нет. Этот Шнырь – так кажется его называют – обкурился, и вероятнее всего, это банальная анаша, судя по запаху. Увы, но другого ответа дать не могу, — завершил свою речь тюремный медик.
Собрав весь персонал тюрьмы, начальник сделал доклад о происшедшем. Так же, были выслушаны и мнения всех, кто мог хоть что-то сказать по этому поводу. И в конце концов, было дано задание выяснить, по какому каналу наркотическое средство попало в ПКТ. Хотя никто не знал, с какого боку можно начать искать ответ на данный вопрос.
А назавтра история повторилась. Снова, но уже другой заключённый был обнаружен там же, и прямо говоря, в очень радостном состоянии. И обыск, проведённый в ПКТ накануне, результатов не дал. И вот, очередное ЧП. Хозяин тюрьмы вынужденно запросил помощь…
— Сергей Илларионович, — говорил он кому-то по телефону, — войдите в моё положение. У меня заключённые в ПКТ, как в ресторан ходят, повеселиться, а я не могу понять канал доставки зелёного змия. Обыск ничего не даёт, источник найти не можем. Но ведь где-то же они берут его! И мой долг – выяснить, каким образом они это делают. Без скрытых камер слежения тут не обойтись, и придётся вам их установить здесь. За этим к вам, собственно, я и обратился.
— Ох, дорогой мой, — звучало в ответ. – Если бы ты знал, как сложно всё это сделать. Но будем искать возможности. Ничего не поделаешь, придётся помогать.
И камеры были доставлены. И камеры слежения были тайно установлены и замаскированы. И когда обысканные до нитки заключённые вошли в дворик для прогулки, за ними неусыпно наблюдал чуть ли не весь персонал тюрьмы. И через некоторое время все увидели, как один из заключённых нагнулся, как бы что-то поднимая с пола, и дальше все зафиксировали, что он чиркнул спичкой, прикурил и глубоко затянулся….
— Как?! Откуда?! – раздались возгласы, и все наблюдавшие бросились к выходу.
Ворвавшись в дворик, они успели таки вырвать у заключённого сигаретку с наркотиком. Но где он взял её – так и осталось тайной. Был снова обследован и дворик, и каждый квадратный сантиметр его, и стены…. Всё было тщетно. Ничего обнаружено не было. А на следующий день опять повторилось то же самое. И ещё на следующий….
— Мистика какая-то, — только и слышалось в тюрьме.
— В мистику я тут не могу поверить, — проговорил умудрённый многолетним опытом прапорщик. – Но давайте подумаем. На прогулку мы их выводим строго по графику. Так? Так! И наркотик оказывается в руках у наших подопечных в тот же момент. Два события состыкованы во времени. Вывод?
— И каков же он? — вразнобой раздались голоса коллег.
— Не буду утверждать ничего, но давайте завтра задержим прогулку на полчаса под видом санобработки, и тогда посмотрим. С неба им наркота падает, или ещё откуда. Так и решили сделать…
На следующий день все свободные от службы спешили посмотреть кино. Они собрались у экрана монитора, так как всех их очень интриговал веселящий продукт, падающий с неба. И когда наступила минута прогулки заключённых, все так и воткнулись глазами в экран.
…!?
И наркодилер, наконец, был установлен. Им оказалась обыкновенная …крыса. Она ходила по маршруту, доставляя анашу со спичками, которые ей закрепляли в специально для того пошитом рюкзачке. В установленное время прикормленное животное выходило за получением вкусной пищи. Его кормили, надевали на спинку груз с товаром, и отпускали. Дальше крыса шла в следующую столовую, где её так же вкусно встречали, извлечённой из рюкзачка новой порцией лакомства.
— Когда наши наркоманы зачастили в ПКТ? – задал вопрос начальник тюрьмы на следующее утро.
И было установлено, что уже больше года обкурившееся лица предпочитают постоянно жить именно там. Вывод оказался однозначен. Весь последний год ПКТ выполнял при тюрьме функции наркобазы. И об этом, естественно, знала вся зона, кроме… её руководства.
— У нас не тюрьма, а уголок Дурова, — тихо шутила потом охрана, вспоминая изобретательность, терпение и смекалку заключённых.
***
Когда человек оказывается в чрезвычайно угнетённом состоянии, у него в голове часто рождаются значительные идеи. И никогда такие идеи не родятся в тепличных условиях. Именно потому, что русский народ угнетён ВСЕГДА, большинство идей мирового значения и принадлежат этому народу.
Японцы открыто признаются русским, что умы – это у вас, а у нас – руки. И действительно, электричество, паровоз, радио…, — львиная доля столь же значимых мировых открытий сделана русскими людьми. И выводы из данного резюме – столь же прозрачны, как и далеко идущи.
Попробуйте закинуть любого иностранца на необитаемый остров. Он нескольких недель не проживёт и погибнет. Но попробуйте закинуть туда русского, и через год вы увидите, что все местные звери служат человеку.

Эта история, как и многие другие смешные истории, приключилась в колонии - поселении на Новый год. Не будем ее называть, так как главный фигурант нашего рассказа по-прежнему отбывает там свой срок.
По старой русской традиции
Александр угодил на нары за торговлю наркотиками. Да и сам баловался травкой. После нескольких условных сроков влетел он по-настоящему сразу на 7 лет. Позже оказался на «химии», где ему понравилось. Он на хорошем счету у начальства, имеет определенный авторитет и среди спецконтингента.

C Новым Годом, фраера!

  • Байки

Вы, конечно же, помните бородатый анекдот, где чекисты перекопали весь огород у Абрама, денег за это не взяли, зато, уезжая, обругали его на чем свет стоит. В общем, когда Абрам рассказал об этом удивительном случае соседу Хаиму, Хаим ему ответил: «Таки это ж я, Абраша, позвонил в ГПУ и сказал, что у тебя в огороде золотые червонцы зарыты»…
Ну так вот, нечто подобное произошло и в одной зоне в Махачкале, только с точностью до наоборот. Морозы в ту зиму доходили до двадцати пяти градусов, а для Махачкалы такая погода уже форс-мажор. Было парализовано движение городского транспорта, закрыты многие государственные учреждения, не говоря уже о школах и вузах. Хотя в те годы, да и много раньше их, зимы в основном стояли холодные и снежные.

Школьников пугали зеками

  • Байки

Есть такая форма воспитания - примером. Юному поколению можно рассказать и показать наглядно, как люди, которые вели себя хорошо и не нарушали закон, добились в жизни многого. И наоборот. Тюрьма - самое лучшее место для подобного воспитания. А дело было так. Одно время в следственные изоляторы водили школьные экскурсии. Сидишь в камере и слышишь, как сотрудник рассказывает оробевшим детишкам: «Если вы будете плохо учиться, не слушать папу с мамой, плохо себя вести, попадете к нам в тюрьму!» Потом раздается робкий писклявый голос: «Дяденька, а можно посмотреть в глазок?» - «Ни в коем случае! - рявкает вертухай, - за любой дверью сидят маньяки и убийцы. Только вы свой глазик к окошечку на двери приставите, они вам ручкой ткнут!» Кое-кто из ребят не выдерживает и начинает всхлипывать от страха.

Как зеки мухоморов наелись

  • Байки

Эта история случилась в одной из колоний-поселений нашего Северо-Западного региона. Мораль у нее такая: смекалистый российский зек всегда найдет возможность нарушить режим, но не менее смекалистый российский тюремщик все равно его накажет.
Колония-поселение - это почти свобода. Учет осужденных происходит только утром и вечером. Периметр не охраняется. Сами осужденные часто задействованы в работах в каком-либо ближайшем населенном пункте. Описываемая зона располагалась в глухомани, вокруг нее стоял густой и дремучий лес. Естественно, никто и не думал запрещать зекам заниматься собирательством - грибы и всевозможные ягоды были в изобилии. Обстановка в колонии вообще была санаторная - начальники терпимо относились к осужденным, позволяли им выпивать по пятницам-субботам, а те, в свою очередь, не позволяли себе серьезных нарушений режима.

Шуточка от цирика

  • Байки

Бывший уголовник обещал капитану-тюремщику порезать... его тещу на ремни!
В одном из региональных управлений ФСИН не так давно вышло странное, если не сказать больше, распоряжение. Все его сотрудники должны были указать свои данные: паспортные, налоговые, домашний адрес, домашний телефон, номер мобильника, декларации. И все эти данные были размещены в открытом доступе в Интернете. Причем «отказ от исповеди» грозил самыми строгими наказаниями вплоть до увольнения. Но один находчивый капитан и здесь нашел свою выгоду. Да еще какую! Его хорошо поймут и его поступок одобрят многие российские мужчины, уставшие от деспотизма того, что по жизни носит название «мама жены».

Свиданка с заочницей

  • Байки
  • Любовь в тюрьме

Есть такая категория «заочниц», которым мужика подавай, скажем так, любого. Это такие старые девы, про которых на воле говорят, что с ними никто спать не ляжет даже в голодный год за мешок сухарей. Но есть и зеки, которые пишут им такие сладкие письма, что никак не поверишь в то, что такой милейший человек сидит в тюрьме за умышленное убийство.
Случилось страшное
Cамое забавное, когда их отношения по неумолимой логике судьбы и «основного инстинкта» доходят до длительного свидания. А что это такое? Интим, интим и еще раз интим. Там-то они, в казенных нумерах, и узнают друг друга получше. Случается, что очень смешно иной раз выходит.
Как-то одна такая дама лет сорока, вся такая внезапная, несуразная вся. у которой, как говорится, кто-то был в восьмом классе, распаленная письменной страстью, приехала к зеку на свиданку. Решила познать любовь, уж какая она там есть.

Новый год на лесоповале

  • Байки

Чтобы читатель поверил в эту невероятную историю, нужно начать издалека. Всю жизнь я занимался силовыми видами спорта. Добился успехов на больших аренах. Потом бросил фанатеть, снизил нагрузки, но тренировки не бросал. Еще я умею рубить. В перестройку устроился рубщиком мяса. График - три дня по двенадцать часов, четыре дня выходных. За смену по три тонны замороженного мяса разделывали, без устали махая тяжелыми тяпками.
Все есть, но чего-то не хватает…
Когда сел за криминал, попал на северное поселение. Там сам попросился трудиться сучкорубом. Это звучит внешне безобидно. Попробуйте скакать по буеракам и очищать от толстых веток вековые ели и вязкие осины. Еще и макушку у них отчленять так, чтобы трелевочник мог зацепить тросом. В общем, практику махания топором получил отменную.

Улики стояли колом

  • Байки

Забавная история произошла в одной из колоний на Севере. Зеки-наркоманы, которым очень хотелось словить кайф, получили массу незабываемых впечатлений, а в довесок к ним еще и две недели в ШИЗО. А дело было так.
В тоске по дозе
Сидели в одной зоне два дружбана. Оба они были воришками и оба спалились на первой же краже.
Первый залез ночью в детский сад, связал в узел все мало-мальски ценное, что ему удалось там найти, и уже собрался уходить. Но тут ему на глаза попалась игрушка - радиоуправляемая машина. Воришка начал гонять ее по полу и так увлекся этим занятием, что не заметил, как наступило утро. Пришла уборщица, обнаружила взломанную дверь и вызвала наряд. Так игрушечный шумахер угодил на нары.

В поношенной зэковской униформе, в стоптанных кирзовых коцах, с новой фуражкой «полицайкой», надвинутой до бровей, низкорослый, начинающий полнеть Анфимыч выглядел смешно и даже нелепо, словно постаревший, но всё ещё бравый солдат Швейк, заблудившийся во времени и попавший в советский плен вместо русского.

Страна боролась с пьянством и хулиганством, поэтому Анфимычу, с учетом его пролетарского происхождения и боевых заслуг на фронте, присудили за мелкое хулиганство небольшой срок лишения свободы. И лагерную бэушную одежду, и эту грубую обувку теперь ему предстояло носить до освобождения, но не так уж долго - всего-то четыре месяца с хвостиком!.. И Анфимыч, в силу своего неунывающего нрава, посчитал всё это за мелочи лагерной жизни, кроме фуражки «полицайки», которую почему-то сразу же невзлюбил и упорно ходил по зоне с непокрытой головой, блестя загорелой лысиной.

В бараке, особенно, в своей секции, весёлый и общительный Анфимыч прижился сразу. Его зауважали не только за солидный возраст и умение травить анекдоты и байки, но ещё больше за боевой, настырный характер, проявленный в истории с почтовой посылкой, которую отравила ему на зону жена.

Посылка с передачей жены до него по непонятным причинам так и не дошла, но злополучная её судьба, а самое главное активность Анфимыча в этой истории вскоре стали достоянием всей зоны.

Сначала Анфимыч проел плешь на головах отрядного и замполита зоны по поводу своей посылки, а затем добрался до самого Хозяина - начальника колонии, бывшего фронтовика и полного кавалера ордена Славы всех степеней. Анфимыч с Хозяином, как настоящие фронтовики, быстро подружились. И начальник колонии пообещал ему, что доведёт странную историю с пропажей посылки до победного конца.

Однако дело с посылкой почему-то застопорилось и отрядный с замполитом уже шарахались от Анфимыча, как от прокажённого, избегая настойчивого зэка-фронтовика. Да и сам Хозяин по этой же причине не стремился теперь попадаться ему на глаза.

На зоне, после вечернего туалета, Анфимыч обычно надевал футболку, атласные шаровары и, улёгшись на нары у окна, думал о своей жене и вспоминал прошлое. А думать ему было больше не о ком, поскольку остались они с ней одни… Жену подростком в войну фашисты угнали в Германию на подневольные работы. По возвращению на родину она ещё некоторое время провела в трудовых лагерях для перемещённых лиц, а после всех этих странствий и напастей, чем-то переболев по бабий части, потеряла способность к деторождению.

Об этом, как об окончательном приговоре, они узнали пять лет спустя после женитьбы, и были страшно огорчены, но страдала от этого, разумеется, больше всего Ксения - жена Анфимыча. Мать Анфимыча к тому времени умерла, а старшая сестра, потерявшая на фронте мужа, успела нарожать ему детей до войны и теперь изредка ворчала: «Ксению твою, видать, в девках ещё сглазили или порчу на неё каку наслали…»

Анфимыч отмалчивался, но с годами всё более и более ощущал некую пустоту в их семейной жизни, однако виду не показывал, разговоры на эту тему не заводил и Ксению ни в чём не упрекал.

Оказавшись нынче вдали от дома, Анфимыч, как бывалый человек, чтоб скрасить унылые лагерные вечера, травил перед отбоем в своей барачной секции анекдоты, а порою забавно рассказывал правдоподобные байки из собственной жизни.

Утром встречаю Петьку Смирнова - гляжу, а у него синяк здоровый под глазом!.. Да и вид - не то смурной, не то будто обиженный! - рассказывал Анфимыч одну такую историю своим молодым соседям. - «В чём дело?!» - спрашиваю его, а Петька от меня лицо воротит и заявляет: «Я с тобой больше пить не буду!» - «Отчего, Петруха?!» - удивляюсь я, а сам после вчерашнего ничего не могу вспомнить. «Когда мы дома у тебя выпивали, плохо с тобой стало - я обеспокоился, уложил тебя на диван, наклонился и стал спрашивать, что случилось… А ты вместо слов промычал что-то и ногой меня лягнул - прямо в лицо!.. Затем вскочил с безумными глазами и швыряться стал, чем попало… И табуретку запустил в меня - едва увернулся!.. Хорошо, что Ксюша вовремя пришла и успокоила тебя - пса бешеного!» - рассказывает мне Петька, а я мозгами раскинул, памятью напрягся… Помню - где-то залёг, в окопе, что ли?!.. А потом привиделось, будто фрицы меня окружают… Один в каске, мордатый такой, совсем близко подполз, наклонился ко мне и что-то лопочет по-ихнему. Ну, я и врезал ему ногой, что было мочи, а потом, не знай, откуда силы взялись - вскочил и стал гранаты метать по ненавистным фрицам!.. Во, что бывает… И не помнишь, что в пьяной горячке творил!.. Рассказал всё это Петьке - гляжу, а он не верит - ещё с бо́льшей опаской на меня зырит и говорит: «Всё равно с тобой больше пить не буду!» - «Вот и хорошо - нам больше достанется», - отвечаю ему. С тех пор Петьку Смирнова, как отрезало, и больше он ни разу со мной не выпивал, аж до самой своей смерти!.. Вот такая, брат, бывает горячка… с последствиями.

Кто-то из ребят помоложе просил Анфимыча:

Ты про фронт, Анфимыч, про войну лучше что-нибудь страви!

Анфимыч задумывался, а потом отвечал:

Война - это не байки, там людей каждый день убивают!

Тебя ж не убили - живой!.. И байки ловко плетёшь! - возражал кто-то с подвохом.

А потому живой, что со смертью дружил! - отшучивался Анфимыч.

Просто… Проще пареной репы! - улыбался Анфимыч. - К земле надо чаще прижиматься, как к родной бабе!.. И во время окапываться!.. А время нет - залягай в свежую воронку - точняк пронесёт!.. И не высовывайся, почем зря!.. А я к тому ж росточком мал был - мишень неприметная… Вот и вся премудрость!

У нас Хозяин, во какой дылда!.. А уцелел и в орденах, говорят, ходит! - вспоминал кто-то начальника колонии.

Хозяин в разведроте служил - там отношения со смертушкой особые, - со знанием дела пояснял Анфимыч и добавлял на полном серьёзе: - Хозяин у нас фартовый и мужик, вообще-то, геройский!

Соседи с Анфимычем молчаливо соглашались - в бараке хвалить или ругать Хозяина было не принято. Перед отбоем каждый думал о своём, что было ему ближе, а обсуждать военное прошлое Хозяина и его фартовость никто не хотел.

Однако в промзоне, на новом производственном корпусе, где Анфимыч работал в строительной бригаде, его дружеские отношения с Хозяином использовались в общественно-корыстных целях. После обеда работать зэкам не хотелось и чтобы продлить послеобеденный перекур с бо́льшим кайфом, бригада почти в полном составе забиралась на крышу новостройки.

Иногда на территории промзоны появлялась крупная и приметная ещё издали фигура начальника колонии в простеньком льняном костюме и кепке. Хозяин по фронтовой привычке шёл, пригнувшись, быстрыми, широкими шагами, будто двигался по простреливаемой местности.

Его сразу кто-нибудь замечал и раздавался тревожный голос:

Анфимыч, Хозяин на горизонте - отвадь бугая!

Анфимыч вставал до приближения Хозяина, подходил к краю крыши и почти кричал, обращаясь к нему:

Гражданин начальник!.. Осуждённый Анфимов… Разрешите обратиться?! - и тут же, не дожидаясь никакого разрешения, продолжал кричать вопрошающе-жалобным голосом. - Как там мои дела с посылкой, а?!.. Что-нибудь прояснилось, гражданин начальник?

Хозяин резко оборачивался на голос Анфимыча и, застыв от неожиданности в полусогнутом виде, какое-время соображал, но не найдя подходящих слов, лишь отмахивался своей ручищей от настырного зэка, мол помню, не забыл и сделаю, что обещал.

Хорошо, гражданин начальник… Хорошо! - бодрым голосом говорил Анфимыч, однако не успокаивался и продолжал орать: - Скоро срок кончается, а я положенную посылку до сих пор не получил!.. Я, гражданин начальник, её так не дождусь…

Получишь, Анфимов… получишь! - хрипло отвечал ему Хозяин и, махнув от отчаяния в последний раз рукой, неожиданно устремлялся быстрым шагом в противоположную от новостройки сторону. На этом эпизодическая роль Анфимыча, как пугало для Хозяина, завершалась, и довольные зэки спокойно продолжали большой, послеобеденный перекур с дремотой.

На самом деле посылка Анфимыча уже не волновала. Письма от жены приходили исправно, а это для него было важнее. Ксения писала, что уволилась с текстильного комбината - она и раньше жаловалась, что работать на комбинате ей тяжело - сказывается возраст да сноровка уже не та… И нынче устроилась работать нянечкой в городской дом-малютки и, видимо, как полагал Анфимыч, неспроста. А в последнем её письме это всё и подтвердилось. В дом-малютки, как писала Ксения, она поступила не просто так - она хочет выглядеть среди брошенных малюток такого, к которому её сердце ляжет, а уж потом и забрать его оттуда.

Планы жены озадачили Анфимыча, и он ответил ей, чтобы она не торопилась, а дождалась его возвращения для основательного обсуждения такого дела. До освобождения Анфимычу оставалось совсем немного, и он, уже по привычке, после вечернего туалета надевал чистую футболку, атласные шаровары и, улёгшись на нары у окна, вспоминал прошлое и думал о своей жене.

Анфимыч представлял, как вернётся домой и вечером, после ужина, она наденет свою любимую чёрную шёлковую сорочку с кружевами, и они улягутся на диван. Ксения будет казаться ему самой желанной и восхитительной женщиной… Она начнёт щекотать Анфимычу ухо, нашёптывая горячим голосом сказочные слова, а он станет ласкать её сладкую и ещё упругую грудь.

А история со злополучной посылкой разрешилась для Анфимыча за неделю до его выхода на свободу. Её, как говорят, разбомбили где-то на пересылке почтовые воры, выкрав из неё лишь лакомые для них продукты.

Получив остатки от всего того, что ему отправила Ксения, Анфимыч почти всё раздал по дороге в свой барак.

Уже недалеко от КПП, на ступеньках лагерной больнички, он увидел сидящего с задумчивым видом старого грека с грузинской фамилией из инвалидного, как шутили на зоне, мото-костыльного барака. Старый грек, бывший работник торговой сферы, дотягивал большой срок за хищение социалистической собственности в крупных размерах, и уже давно забытый всеми на воле, ничего по этой причине оттуда не получал… И многие зэки, возвращаясь с КПП, делились со стариком передачами от родных и близких людей. Сделал это и Анфимыч, оставив ему добрую треть своей разграбленной посылки.

Тёмно-карие, маслянистые глаза старика заблестели ещё сильнее и он тихим, почти беззвучным голосом, благодарил Анфимыча. А чтобы окончательно забыть про посылку, Анфимыч пустил её остатки на вечерний чай в своей барачной секции.

Оставшиеся дни тянулись долго, а когда наступил день освобождения, то утром радостный Анфимыч сначала попрощался в секции со своим единственным земляком, потом с ребятами из бригады, затем со знакомыми ему мужиками из соседнего барака и после этого отправился на КПП.

В родной город Анфимыч прибыл на рассвете проходящим поездом, толком не выспавшись. Стойкий туман окутал пустынные улицы, автобусы ещё не ходили, и он, почти никакого не встречая, добрался пешком до своего дома.

Дверь, несмотря на протяжные звонки, никто ему не открывал и Анфимыч забеспокоился… Был субботний день, а Ксения даже в выходные не любила разлёживаться. Тогда он постучал, однако на стук отворилась лишь дверь напротив, откуда, не здороваясь, выглянула, кивнув головой, ещё заспанная соседка. Она сказала ему, что вчера у Ксении случился сердечный приступ и её на скорой помощи увезли в первую городскую больницу. Умолкнув, она застыла с грустным видом, протянув ему связку ключей. Анфимыч взял их и, не говоря ни слова, вышел из подъезда.

На улице он остановился, задумавшись, а потом неожиданно заторопился и, срезая путь, побежал трусцой в сторону пустыря. За ним располагалась конечная остановка единственного маршрута, по которому ездили редкие автобусы в нужную Анфимычу сторону. В утреннем тумане он сумел разглядеть стоящий автобус и припустился во весь дух, боясь опоздать на первый рейс.

Две бездомные собаки, бродившие по пустырю, остановились, увидев бегущего человека, но вслед за ним не бросились, а только погавкали с ленцой и быстро успокоились.

Где-то в небе резко завыл самолет, кружа над городом от непогоды. Знакомый звук настиг задыхающегося Анфимыча на середине пустыря - у него вдруг сжало в висках, а затем кольнуло и ударило резкой болью в самое сердце… В глазах у него стало темнеть, а он всё ещё нёсся по инерции. И самая ближняя на пустыре яма показалась Анфимычу в эти мгновения дымящейся после разрыва бомбы воронкой, когда-то спасший его от смерти, и он летел ей навстречу, спотыкаясь и падая…

В бараке про Анфимыча забыли бы, наверное, быстро, если не его пустующее место на нарах: новый этап на зону ещё не прибыл, а среди обитателей секции не нашлось желающих с приближением холодов спать у окна. И поэтому вечером, перед отбоем, кто-то, увидев незанятое до сих пор место Анфимыча, вспомнил про него и произнес:

Жалко Анфимыча нет… Некому теперь байки травить… Тоска!

А кто-то с верхних нар спросил с недоумением:

Так я не пойму: за что он срок такой смешной схлопотал - за бабу свою, что ли?!

Нет, не за бабу… У него ни бытовуха, ни семейный дебош… Жена ему письма писала и даже посылку послала! - возразил голос с нижних нар и добавил со смехом: - Все ведь помнят эту историю с посылкой, а?!.. Он ей Хозяина даже достал!

Мужики оживлённо загалдели, а кто-то спросил про Анфимыча у единственного его земляка в секции:

Так за что Анфимыч залетел, а?.. Ты ж, зема его - должен знать!

А за что треснул-то? - поинтересовался молодой парень.

Пенсионер рассказывал, что в ту пору любая баба его была… И хвалился, мол, много девок попортил… Вот, Анфимыч, ему и врезал!.. Говорят, если не скрутили его, он бы пенсионера до смерти забил!

И правильно бы сделал! - разом послышались чьи-то голоса.

Анфимыч по пьяни бешеный… - уточнил земляк. - А так мужик, что надо!

Обитатели барака ещё немного посудачили за жизнь, потом в секции наступила тишина, которую нарушил громкий и молодой голос с верхних нар:

Шнырь, руби свет - спать пора!

Шнырь выключил свет - в секции стало темно и барак, как и вся зона, погрузился в промозглую октябрьскую ночь. Битва за урожай в стране уже завершилась, но всё ещё продолжалась борьба с пьянством и хулиганством, и завтра на зоне ждали большой этап…

Читайте современный роман о России

Приглашаю Вас стать участником и подписчиком сообщества

– Ну, прям – весна! А…?! Солнышко-то как греет! А…?! – разглядывал оживленно Валерка соседние дома и улицы в небольшое зарешетчатое тюремное окно. Чему-то заулыбался. Вдруг как закричит:

– Э-ге-ге-гей…!!! Люди…!!! Человеки…!!!

Никто из сокамерников не поддержал его радостного настроения. Новенький сиделец после завтрака аккуратно сметал крошки со стола. А освобождавшийся сегодня Матвей в третий раз после подъема сидел на унитазе. Только Паша, сосед по шконке снизу, читавший газету, глубоко вздохнул.

– Ну чё ты бздишь? – в который раз привязывался Валерка к Матвею, – на волю, ведь не в земельный отдел… Откинешься сегодня! Братишка…!

– C моё в крытке посидишь, вот тогда на тебя посмотрю, – ворчал из дальнего угла Матвей.

– А ты не беспокойся! Мне и так семнадцать годков тянуть… ещё успею… Эх! А я бы на твоем месте… сразу к бабам, и водки – стакана три! Или, наоборот… уж я покуражился бы, – хорохорился, мечтательно наставляя товарища, Валера.

Матвей, c зеленовато-бледного оттенка лицом, неторопливо собирался. Скрутил тонкий матрац, в наволочку покидал казенное постельное белье. Полупустой тюбик зубной пасты оставил на полочке, щетку швырнул в мусорное ведро.

– Снарядил шекель-то свой? Ничего не забыл? – спросил несмолкаемый Валерка.

– Чего собирать то? – буркнул Матвей. На всякий случай проверил карманы и полупустой цветной пакет.

C противным резким стуком открылась дверная форточка. Новенький сдал баландеру грязную посуду. Прыщавый баландер, недосчитавшись одной ложки, застучал черпаком по двери.

– Ну, что ты грабками-то стучишь, лось сохатый? – подбежав к форточке, чертыхался Валера.

– Вам четыре чашки и четыре ложки выдано. Где ложка? – прогундосил баландер.

– Очнись! Милый! Ты три шлемки баланды накропил. И всё… Так, что, покеда! Нужны нам твои весла… луну, что ли тебе здесь крутим…?

– Всем поровну разливаю, – обиделся баландер.

– Вот, вот… Сам жри свой горох вонючий в следующий раз… По длинному продолу уже вышагивал в их сторону здоровенный охранник. Люто ненавидимый и презираемый зеками Славик, в новехоньком камуфляже, чуток скрывающий его несуразно развитое тело, больше похожее на головастика, игрался дубинкой и смачно сплевывал на пол.

Валерка швырнул недостающую ложку в форточку, – нате! Подавитесь!

Форточка c силой захлопнулась. И тут же снова открылась.

– Чего бузим…?! Типа… проблемы нужны?! – злорадно поинтересовался Славик – в предвкушении кого-нибудь из четверых отдубасить и посадить в карцер.

– Все нормально, командир! Мы поняли, и уже исправляемся, – ответил за всех Матвей.

Окошко закрылось.

Валерка еще минут пять ходил из угла в угол, со злобой выговаривая:

– Вот гнида! Если бы не дядя его…, втетерил бы тогда племяшу, посшибал рога… Опарыш! Мать его…

– Присядем на дорожку, что ли, – предложил Матвей.

Присели. Закурили. У Матвея сильно дрожали руки.

– Не дрейфь! Все будет ништяк! – подбодрил Валерка, хлопая по плечу кореша.

– Я разговаривать-то по-человечески разучился, – подтрунивал Матвей над собой. Показал синие от множества татуировок пальцы, – весь расписной!

– В магазинах, что хочешь c полок берешь, на кассе монету только всучишь, тебе сдачу, – влез в разговор новенький, – месяцами можно ни c кем не общаться. Хоть подохни! Никому не нужен.

– Чего в разговор встреваешь? Ушастик! – наскочил Валерка на новенького.

– Отвяжись ты от него, – заступился Матвей.

Открылась дверь камеры. Попрощались. И Матвея увели… А еще через полчаса, его благополучно выпихнули за ворота, на свободу…

Как только за Матвеем захлопнули дверь, в камеру влезло давящее, вязкое чувство безысходности, щемящей тоски…

Валерка до вечера слонялся из угла в угол, нервно хрустя пальцами. В очередной раз, подойдя к окну, завопил на всю улицу отборным матом.

Как и предвидел Паша, быстренько прячась под одеяло, дверь в камеру отворилась незамедлительно…

Трое охранников взопрели, пока выволакивали Валерку на продол. Он пинался, норовил укусить, упирался, цепляясь за железные прутья нар. Извиваясь, сшиб со стены полку, рассыпав чай и папиросы. И, когда его за ноги уже тянули через дверной проем, все же изловчился схватить грязную половую тряпку и хлестануть по физиономии Славика.

C шумом и воем на всю тюрьму, нещадно лупцуя дубинками, Валерку c трудом все же допинали до подвала и водворили в карцер.

– Чего, это он? – спросил новенький Пашу, прибираясь после потасовки в опустевшей камере.

– Безнадега, – задумчиво произнес старый зек, – безнадега…

Последнее дежурство курсанта Карманова

В одной из камер в самом конце тюремного коридора послышалась возня, а затем глухой стук упавшего на пол человеческого тела. В здании следственного изолятора, в особенности ночью, держалась изумительная акустика. Построенная по высочайшему указу Екатерины Великой, тюрьма привычно передавала любой шорох, кряхтение, покашливание, даже топоток мышки, спешащей по своим мышиным делам вдоль камер. Трое дюжих прапорщиков, бросив игру в карты, кинулись на шум, выяснять, что произошло в одной из дальних от поста камер. Курсант Александр Карманов остался на посту у железного откидного столика со строгим наказом старших товарищей по дежурству засыпать пригоршню чая в банку с кипятком.

Вода закипела, забулькала в банке. Края литровой емкости запотели. Знатная порция заварки, всыпанная курсантом в стеклянный сосуд, стала быстро набухать. Ответственного за чай взяло сомнение, не многовато ли заварки для одного разового чаепития, но согласно инструкции уже седовласых, повидавших жизнь прапоров выходило, что почти половина двухсотграммовой пачки на литровую банку это то, что надо для «купца». С их слов, зековский крепкий «чифер» они не употребляли. Минуты через две Карманов приоткрыл крышку, вдохнув аромат густого чаища. Его судорожно передернуло, тряхнуло и зашатало до головокружения. «Какой же тогда „чифер“, – подумал курсант, – если эта черного цвета вязкая жидкость уже гремучая смесь?!»

Вернулись прапорщики, шибко раздосадованные тем, что зек, непомерно юркий старикан, просто-напросто сам в четвертый раз упал во сне со второго яруса нар, а не был скинут своими сокамерниками. И прапора не возымели на сей раз причину, чтобы заставить нарушителей внутреннего тюремного распорядка проделать несколько упражнений дисциплинарной профилактической физкультуры: поотжиматься, поприседать, словом, скоротать часок-другой своей что-то сегодня обыденно проходящей ночной смены. Все присутствующие, кроме Карманова, струхнувшего проводить опыты над своим не столь многоопытным желудком, сели пить «купца» вприкуску с карамельками. Оценив по достоинству индийское чайное производство, продолжили они карточные баталии. Курсанта прапорщики не стеснялись, то ли безоговорочно приняв в свои ряды, то ли пока не сочтя его достаточно важной персоной. Скорее всего, второй вариант был наиболее верным. Дежурного майора Валентина Валентиновича они, правда, побаивались, но за глаза над ним подсмеивались, называли его «Валет Валетычем», и не могли простить ему сегодня соленых окуней Карманова, которых майор оставил себе на ужин. Рыбешка, со слов курсанта, была чуток пересолена, однако, дело было не в самой рыбе, а в принципе: человек в свое последнее дежурство или вернее в последний день практики угощал всю смену. Килограммов на шесть пакет красивых красноперых рыбин остался в дежурке «под присмотром» дежурного и «пультерши» Валентины Степановны.

– Валентиныч, хоть по рыбке на каждого… не беспредельничай, – гурьбой насели на майора перед заступлением на дежурство прапора.